Счастливый билет

Истёрлась счастья медная монета – уже не жаль отдать и разменять…Ищи меня по ярким звёздам лета, сто тысяч долгих лет ищи меня… Заглядывай в туманности и бездны, смотри в пустые глотки чёрных дыр… Ищи везде… Пойми, лишь я исчезну, со мной исчезнет твой уютный мир. Разрушится с хрустальным тихим звоном, рассыплется в искрящуюся пыль, ведь только нам – богам и прокаженным известно, как из сказки делать быль. Ведь только мы разведали секреты взаимного влияния планет… Ищи меня, выдумывай приметы, ищи меня… Сто тысяч долгих лет. Не слушая дурацкие насмешки, сочувственные речи позабыв… Ищи меня, оставь покой, не мешкай, вымаливай надежду у судьбы. Пусть времени, казалось бы, в избытке, но поисков обманна простота, единственность дарованной попытки, всё сущее расставит на места. На дне случайных встреч и чьих-то взглядов, в холодной тьме распахнутых зрачков, за завесью январских снегопадов, среди друзей, а может быть — врагов. И там, где жемчуг зреет терпеливо, наращивая лунные бока, на сонном дне лазурного залива с ажурной пеной цвета молока… Ищи… На юге, западе, востоке, на севере — в стране зеркальных льдин. Открой причин забытые истоки, иначе, ты останешься один…

Мягкова Лариса 25 12 17

 

 

Прелюдия. Герой

         Наш герой — космолетчик. Зовут его Борис.

          Возраст у него за сорок. За плечами две семьи, трое детей, младшая сестра и две тётки. На родине, в селе под Воскресенском, могилы родителей и заколоченный семейный дом. Участок зарос бурьяном, калитка на одной петле криво повисла, но соседи присматривают, не дают разорить окончательно.

Иногда, с похмелья особенно, Борис мечтал, как уйдет в отставку, на досрочную пенсию, сбросит форму, выбросит из головы осточертевший лунный маршрут, сойдется с одной из бывших жен, вернется в родной город, отремонтирует дом – и заживет! Приведет в порядок одичавший заросший сад, огород вспашет мотоблоком, скотинку какую заведет…

Хрюшки будут хрюкать, куры — кудахтать. Детки будут качаться на старых веревочных качелях под орехом, а он – сидеть на веранде с женой перед самоваром.

         Такие мечтания представлялись Борису смешными и недостойными образа старого космического волка. Поэтому планами этими он ни с кем не делился, а отрабатывал честно большую зарплату, мотаясь, как поезд по рельсам, по двухнедельному экономичному маршруту между Землей и Луной. Сутки погрузки-разгрузки в космопорту, земном или лунном, и вновь две недели невесомости  и одиночества.

         Вечно расхлябанный и небритый на Земле, в портовых гостиницах и кабаках, в полете Борис преображался. Кораблик сиял чистотой, и каждая вещь занимала свое место. Образцовый порядок снаружи помогал поддерживать бодрость духа внутри. И еще – музыка. Никем не стесняемый, Борис орал, подпевая Шевчуку и Стингу, и Моцарту в Волшебной флейте, и Бетховену в Девятой.

А вот книги он почти не читал, предпочитая им инструкции. Да, Борис любил читать инструкции, проигрывая мысленно любые нештатные ситуации. Он затыкал пробоины и чинил двигатель, выходил в открытый космос и отцеплял неисправные модули, разворачивал вручную солнечные батареи или спасал заболевшую хлореллу — главный источник пищи на корабле. Зарплаты им платили большие, но зато экономили на всем, кроме безопасности. Поэтому Борису пришлось научиться виртуозно готовить. Одних омлетов с хлореллой он мог навскидку сотворить видов двадцать, и главной контрабандой на корабль давно у него были специи и пряности.

         День в полете весь состоял из ритуалов. Мелочей не существует, важно все —  как проснулся, как потянулся, что сказал и подумал. Подъем, туалет, зарядка, душ, бритьё — все проходило по плану. Импровизации дозволялись только в процессе готовки завтрака. Потом опять начиналась рутина. Мытье посуды, уборка, проверка приборов, заполнение вахтенного журнала. В этой педантичности была своя логика. Не сумевшие правильно организовать свою жизнь слетали с маршрута, а иногда и с катушек, за каких-нибудь два-три года, а Борис держался уже все десять, и собирался доработать до пенсии.

         Одно время он пристрастился к аудиокнигам. Голоса любимых чтецов сопровождали его днем и ночью, развлекая и отвлекая от привычной рутины. Так продолжалось несколько лет, пока однажды Борис не поймал себя на том, что спорит с героем книги. Ему стало страшно, и практику чтения вслух он прекратил. Пытался пристраститься к кино или компьютерным играм, но не преуспел в этом. Не склеивалось что-то, не получалось слиться с героями на экране, в выдуманной жизни или выдуманных играх. Поэтому с Борисом оставалась лишь музыка.

 

Глава первая. Встреча

 

Утро начиналось, как обычно, то есть – прекрасно. Командир корабля, бортинженер, связист и механик в одном лице проснулся, размялся, принял душ и позавтракал в привычном одиночестве. Намыливая тарелку, Борис мурлыкал, как кот, от удовольствия. Впереди у него был целый день, и еще десять дней безмятежной одинокой жизни, с любимыми книгами и музыкой. Стоп, а где же музыка?

В корабле было тихо. Слишком тихо. Разве можно в таких условиях мыть посуду?

— Корабль, музыку! Моцарт, сороковая, Тосканини!

Ничего не произошло. Борис с неудовольствием вспомнил, что так и не собрался отладить мысленное управление кораблём из камбуза. Он уже открыл рот, чтобы отдать приказание вслух, когда услышал как бы хлопок, а потом неровный шум закипающей воды.

— Чайник. Да, этот звук ни с чем не перепутаешь, — подумал Борис и похолодел от внезапной мысли. В кают-компании не было никакого чайника.

Он бросил недомытую тарелку и поспешил в салон, но тут ноги у него стали ватными, и Борис тяжело привалился к стене. Ему было страшно.

Борис всю жизнь презирал страх.  С самого детства он приучал себя идти навстречу опасности. И в драках, и в спорте, и в полетах – эта его черта характера не раз помогала ему, выручала, а иногда и спасала жизнь. Но то были опасности простые, понятные. А этот звук в салоне пугал именно своей абсолютной неуместностью. За десять лет Борис выучил наизусть малейший звук корабля, но ничего похожего ни разу не слышал.

Преодолев минутное замешательство, космонавт все-таки шагнул в салон. А там его ожидала Она.

В переборке зияла чернотой неправильной формы дыра, размером с кулак, и сквозь неё убегающий воздух шипел, как земной чайник.

Какое счастье – встретиться лицом к лицу с пусть смертельной, но понятной опасностью! Облегченно выдохнув – оказывается, он не дышал от волнения, Борис начал действовать рефлекторно, по раз навсегда вызубренной схеме. Осматривая на бегу каюту – нет ли выходного отверстия с другой стороны, он выхватил из настенного шкафчика герметизирующий пластырь и прижал его к стенке, прихлопнув дыру, как муху. Самоклеящаяся синтетика намертво схватилась с обшивкой. Шипение уменьшилось, но не прекратилось.

Семён с удивлением понял, что промахнулся. Один край дыры остался незаклееным. Он схватил еще один пластырь и залепил оставшуюся щель. Шипение ударило в уши – с другой стороны вывалился большой кусок обшивки, и закрывать его было уже нечем. Борис вытащил и надел кислородную маску. В комнате заметно похолодало. Борис скомандовал кораблю отключить бесполезную систему регенерации воздуха и натянул лёгкий аварийный скафандр. Проблему предстояло решить быстро, ведь невозможно прожить в скафандре декаду, оставшуюся до конца полёта.

Осмотрев и ощупав края дыры, он так и не понял, отчего она появилась. На метеорит совсем не похоже. Удара не было, и выходного отверстия тоже. Да и система защиты не пропустила бы столь крупный предмет к кораблю. Что же оставалось? Скрытый дефект материала? Вопрос был не риторический. От правильного определения причины зависел способ решения проблемы. Как назло, в голову ничего путного не лезло. Только крутился издевательским рефреном в памяти голос Татьяны Дорониной из старого фильма, выпевающий старательно: — Опустела без тебя Земля!..

Следующие полчаса он провёл, выискивая по аварийным ящикам пластыри и клея их на стенку. Безуспешно. Дырка как будто издевалась над ним. Всякий раз после очередной заплатки шипение воздуха выдавало новые места протечки. Замаявшись бегать, потный и уставший, он уселся в кресло прямо напротив стены, неровно заклеенной разноцветными пластырями, и обратился в сердцах к подлой дыре:

— Да чего же тебе, в конце концов, надо? И почти не удивился, услышав мысленный ответ.

— Ну, для начала, хотя бы познакомиться. Не могу же я разговаривать с незнакомцами?

От неожиданности Борис сполз на пол, не отводя глаз от стены.

— Так это ты со мной разговариваешь? Дырка в обшивке?

— А почему бы и нет? Или ты всерьёз считаешь, что монополия на разум есть только у двуногих белковых? Между прочим, моя форма жизни намного старше твоей. Миллиарды ваших лет мы существуем, ища во вселенной возможности применить наше умение, помогая всем, кого находим.

— Хорошенькая помощь! Ты же меня сейчас убиваешь!

Дыра, казалось, заколебалась, сужаясь и расширяясь, потом стянулась почти в точку, и только слабый свист выходящего воздуха напоминал о ее существовании.

— Я не могу полностью закрыться. Это означало бы мое исчезновение в вашем мире, а я не готова пока расстаться с ним.

— Так оставайся на здоровье! Только позволь мне перекрыть утечку воздуха. Чтобы я смог включить подачу воздуха и снять скафандр.

— Не могу, к сожалению. Молекулы воздуха внутри корабля стремятся наружу, и помогать им – моё онтологическое свойство. Я питаюсь перемещением материи через меня.

Это почти как у вас, людей. Ты ведь тоже не можешь не поглощать и не выделять различные субстанции, и, если лишить тебя этой возможности, ты умрешь, не правда ли?

Борис согласно кивнул и задумался. Ситуация выглядела тупиковой, а опасность – неотвратимой.

— А сколько времени ты можешь сдерживаться, вот так, как сейчас?

— Еще минут десять, по вашему времени. Но зато потом я должна буду распахнуться на пол стены.

Десять минут. Борис прикинул, что не успеет изолировать кают-компанию. К тому же выход в пилотскую рубку был только из нее. Кислорода в баллоне скафандра хватит на час. Есть еще несколько баллонов, но положения они не спасут.

Космонавтов учили разносторонне, от карате до бальных танцев. Борис вспомнил принцип айкидо – используй силу противника для победы, не нанося ему вреда. А в чем же сила Дыры? В умении и стремлении пропускать сквозь себя вещество. Он спросил, осторожно подбирая слова.

— У меня ведь тоже есть желания. Почему же ты в первую очередь помогаешь молекулам воздуха, а не мне?

— Мной движет милосердие. Ты большой и сильный, а они маленькие и слабые. К тому же ты один, а их много.

С этим не поспоришь. Надо искать что-то другое. 

—  А куда ты выпускаешь их?

—  Как это, куда? Наружу, конечно, куда они и стремятся!

—  А если я тоже устремлюсь наружу, ты меня выпустишь?

— Что за вопрос? Конечно, выпущу, ведь это мое предназначение.

— А куда ты меня выпустишь?

Борис замер, ожидая ответа.

— Туда, куда ты устремишься. Мне-то все равно, куда, лишь бы выпустить.

Борис почувствовал, как губы у него непроизвольно растягиваются в улыбку.

— А знаешь, дорогая, на моей планете есть место, называемое Бали. Я был бы не прочь там сейчас оказаться!

—  Да не вопрос. Тебя сейчас туда пропустить, или хочешь собрать вещи в дорогу?

 

Интермеццо 1.

 

Борис лихорадочно сбрасывал в дорожную сумку самое необходимое и дорогое. Его смущала эта внезапная перемена в судьбе, но отказываться от чудесного спасения он не собирался. Живая собака лучше мертвого льва. Лучше уж голодать…

А, кстати, почему обязательно голодать? Да за одну информацию о его собеседнице кое-кто озолотит его на Западе, если взяться за дело с умом. На Западе или на Востоке…

Хотя, наверное, патриотичней и безопасней подарить этот секрет Матери-Родине. Но только в обмен на гарантии безопасности и приличную пенсию.

Разумный нуль-передатчик, надо же! Фантасты с ума сойдут, и физики — тоже. Борис застегнул молнию на сумке и поспешил в салон, пока Чёрная не передумала.

 

Глава вторая. Биография героя

 

Борька родился в 1990-м, еще до развала Союза. В анкетах он писал с гордостью – рожден в СССР. Родители его жили тогда под Мурманском, в закрытом военном городке. Отец служил военным инженером, он был специалистом по связи, мать – медсестрой в местной поликлинике. В начале девяностых, когда начались перебои с зарплатой, отцу дали отставку, и они перебрались в Москву, к деду и бабушке, родителям отца.

Самого отца в Москве Борька почти не видел. Тот был постоянно занят, в разъездах по России и заграницам, и на семью у него не было времени. Отец нашел себя в бизнесе, стремительно богатея. Он организовывал фирмы, налаживал связи, поставки, работу, а потом продавал и начинал новые проекты. Поначалу это были компьютерные фирмы: сборка, продажа и обслуживание всякой офисной техники. Потом появились какие-то сигареты, полезные ископаемые, месторождения, собственный банк…

А потом отца убили, нагло, посреди бела дня, в центре Москвы. Расстреляли его машину из гранатомета. Все немногое, что осталось от бизнеса, унаследовала семья, но большинство сбережений испарилось в 98-м.

         Борька тяжело переживал смерть отца. Он только пошел в первый класс, но оставался чужаком в школе. Ни Москва, ни двор, ни класс не приняли маленького провинциала. Борька был невысок, хотя и кряжист, широк в кости. Наверное, от предков, староверов из Сибири. Во дворе, а потом и в школе, к нему прилепилась кличка Гном, и избавиться от нее было положительно невозможно.

Его поначалу били. И во дворе, и в школе. Во дворе – для порядка, чтоб знал свое место. В школе – приучить к выдаиванию мелочи, откупу, дани. Борька потерпел пару раз, думал – отстанут,  а потом начал давать сдачи. Мурманск-17 – суровое место, и северная выучка ему пригодилась.

Когда в очередной раз Борьку повели на расправу, он, не тратя времени на разговоры, молча ударил в нос самого здорового из хулиганов. Было много криков и крови из разбитого носа. Потом его долго и неумело пинали ногами. Поднявшись, наконец, на ноги, Борька тут же дал в нос ближайшему из бивших его, и на этом все кончилось. Больше его не трогали, а за спиной называли бешеным.

Липнущих к нему с дружбой вчерашних насмешников Борька отшил, и остался в классе и школе волком-одиночкой. Поэтому, когда один из друзей отца заговорил при нем о суворовском училище, он сразу ухватился за эту возможность. Мама не возражала, необходимые справки собрали друзья-сослуживцы отца, и вскоре Борис щеголял уже в новенькой, на заказ шитой форме. Он люто хотел отомстить за отца, и мечтал ночами, как приедет на танке и расстреляет бандитов, забравших отцовский банк.

Мечте о танковых войсках не суждено было сбыться. У Бориса открылся талант к акробатике. Ему нравилось крутиться и кувыркаться на спортивных снарядах, когда выдавалось свободное время. Нагружали их, правда, изрядно, но не чрезмерно. Большинство сидело перед телевизором, а Борис сбегал вечерами в спортзал. Без напряга он получил юношеский разряд, а через год его отобрали, в числе прочих способных спортсменов, в кружок юных космонавтов.

И вот тут пошли настоящие нагрузки и тренировки. Руководитель курса, генерал, сам космонавт, воспитывал их, как настоящих космонавтов. К моменту призыва Борис спокойно мог дать фору любому десантнику или морпеху. Его направили в Борисоглебское имени Чкалова летное училище, и в армию он пришел уже со звездочками на голубых погонах.

Летал Борька, как дрался – просто и эффективно. При этом не рисковал зря, выполняя инструкции до последнего слова. Его заметили и отметили. Через год с небольшим он уже командовал звеном, и ему прочили воинскую карьеру. Но тут пришел 2014 год, и настал конец его службе, и его звездный час.

Он служил в Крыму, на авиабазе Гвардейское. Когда начались ежедневные споры в офицерской столовой о судьбе Крыма, о принадлежности самолетов России или Украине, он отмалчивался. Вокруг авиабазы появились вооруженные военные в полевой форме без знаков различия, но штурма не было. Стояла неразбериха и паника, из Киева доносилось оглушительное молчание. Видно, и там не знали, что делать.  

Услышав однажды утром, что командиры решили поднять самолеты самовольно и перегнать их на материковые украинские аэродромы, Борис молча вышел, скомандовал приготовить по полной программе его Сушку к полету, вырулил на взлетную полосу, развернулся, и дал короткое сообщение по рации.

— Заступил на боевое дежурство по охране материальной части авиабазы. Пока я жив, ни один самолет отсюда не взлетит.

Полный боезапас Сушки с подвесными пушечными контейнерами – 1700 снарядов калибра 23 миллиметра. Никому не захотелось испытывать степень человеколюбия стронувшегося пилота. Борис просидел в кабине почти сутки. Снимать его с боевого дежурства прилетел лично Главнокомандующий Военно-воздушными силами РФ, генерал-лейтенант, Герой России. Обнимая Бориса на летном поле, сказал:

—  Проси, чего хочешь, герой!

И Борис ответил

—  Хочу в космос!

По ходатайству Главнокомандующего Бориса приняли в Центр подготовки космонавтов. Но государственная программа Роскосмоса свернулась из-за недофинансирования, и Борису пришлось искать работу на свободном рынке. Когда подвернулась возможность постоянной работы в космосе, он ухватился за нее, не задумываясь.

Ему надоели постоянные шепотки за спиной. Многие до сих пор не могли простить ему тот поступок, в марте четырнадцатого, называли предателем. А тут – тишина и одиночество, которые он успел полюбить. В общем, Борис считал, что ему в этой жизни повезло.

 

 

Интермеццо 2.

 

  Дыра раздалась до размеров двери и сказала:

—  Прыгай!

Нырнув головой вперед, Борис кувыркнулся на что-то мягкое, типа надувного матраса. В помещении было темно, только сзади светился овал, в котором видна была рубка моего корабля. Дыра сказала:

—  Обойди это изображение сзади.

Он послушался. С другой стороны в овале клубился черно-багровый дым, прорезаемый вспышками молний.

—  Что это?

—  Остров Бали, как ты и просил. Там сейчас началось извержение вулкана. Ты все еще хочешь туда?

—  Нет, лучше куда-нибудь в другое место. Борис задумался. Ему вспомнилась рекламная картинка из интернета, и он выпалил – Хочу в Эйлат!

 

Глава третья. Письмо другу

 

  Здравствуй, дружище!

Пишу тебе из солнечного Израиля, из города Эйлат, что на Красном море. Удивлен? Я – тоже. Расскажу когда-нибудь, каким путем я здесь оказался, хотя знаю, что все равно не поверишь.

Сидел я сегодня на пляже под пальмой и рассматривал картинки сибирской зимы. У вас там потепление, с минус тридцати до минус двадцати, и народ радуется, и дети бегают без шапок. Лепота! Наверное, и тройку можно организовать, с бубенцами и медвежьей полостью. Снег, тайга, Луна, волки…

Луна и здесь есть, а вот с остальным – проблема. Острая нехватка тайги и снега.

Христианский мир ожидает Рождества. Местные иудеи ни в грош  не ставят Христа, но, говорят, кое-где его здесь еще почитают, в Вифлееме и в Иерусалиме. Никак туда не доберусь. Я, как приземлился в Эйлате, так из него – ни ногой. Приятное место, и люди доброжелательные. Русских так много, что я, наверное, и без английского смог бы обойтись.  

Вокруг – голые горы, холмы, долины – ни кустика. Сурово. А между каменной пустыней и морем – городок, весь в зелени, как филиал рая. Все на искусственном поливе. Дождей тут не видят годами. Но приспособились и живут, и неплохо живут.

Меня вначале русскоязычные ребята приютили, местные. Они приехали дикарями, своей машиной, и хорошо устроились. Палатку разбили прямо на берегу моря, тент от солнца, кухня летняя – что еще надо? Душ и туалет – на общественном пляже, в двух шагах. Сперва-то я думал, это по безденежью или от жадности – люди ведь всякие бывают. Но потом понял – тут другое. Человек морем болен, хронически.

Утром я проснулся рано, прохладно с непривычки, после корабля. Хозяин мой уже не спит, дымит самокруткой. А я, как из палатки вышел, застыл с открытым ртом. Батюшки светы! Смотрю во все стороны, насмотреться не могу. Позади горы и дорога, а спереди, справа, слева – море. Тихое, светлое, даже волн нет. А за морем – еще горы, синие, красные, розовые, фиолетовые. И таким покоем веет на меня от этой картины, что кажется, сядешь прямо тут, на камни, в позу лотоса, а встанешь, достигнув просветления, как Будда когда-то.

Хозяин меня увидел, кивнул, здороваясь. Окурок в пепельницу спрятал и говорит – Пойдем, мол, дружище, с утра прогуляемся немного. Я его не понял, думаю – куда тут гулять, одни камни вокруг. А он достает маски и ласты, на двоих. С вечера я в море не полез – темно, дно незнакомое, да и не до того было. А сейчас – в самый раз. Подогнал маску, ласты надел, захожу в воду, а она теплая. Теплей воздуха. Развернулся, нырнул – и пропал, потерялся в подводной красоте.

Проход для людей буйками огорожен, а вокруг – одни кораллы. И рыбы. Все разноцветные, как на выставке или в музее. Не знаешь, на что прежде смотреть. Сначала я метался, как угорелый, туда-сюда, все хотелось сразу увидеть. Потом успокоился, снизил скорость, начал рассматривать подробно, любоваться.

Да, постарался кто-то, придумывая это место. В общем, два дня я из Красного моря вылезал только на поесть чего-нибудь, и скорей – обратно. И сейчас, через неделю, не успокоился, утром и вечером обязательно туда, внутрь, на встречу с прекрасным. Изучил кораллы, рыб, живность всякую, здороваться начал, когда знакомых встречаю. Влюбился, в общем, в море, как в женщину. Насмотреться не могу, и тянет, как молодожена к невесте. Иван даже подтрунивать начал.

Он человек хороший, душевный. На тебя немного похож. Работу мне нашел, в ближней гостинице. У них там конфликт с ди-джеем вышел, и остались они с цирковой труппой, но без музыки. Это нам Иванов приятель рассказал, официант, когда вечером у костра сидели. Так Иван сходил туда, с администратором поговорил, и взяли меня временно, с испытательным сроком.

А мне – что? Аппаратуру настраиваю, плейлисты составляю, а музыки у меня на жестком диске надолго хватит. Двадцать лет собирал. Зарплата – копейки, но главное – жилье бесплатное, кормежка, и – никаких документов. Тут к нелегалам привыкли. А свои корочки я никому не показываю.

Насчет документов мне куратор подсказал, из ФСБ. Знакомы мы много лет, и формально, и не, просто по человечески. Много лет уже мы друг другу Борька и Серега. Да ты его помнишь, вы же встречались у меня на дне рождения, на барбекю. Мордастый такой, квадратный, анекдоты все рассказывал. Хотя человек он на самом деле очень серьезный. Телефон его я, к счастью, помнил наизусть. Позвонил ему из кафе, с таксофона. Он ситуацию понял сразу, с двух предложений. Попросил разговор закончить и посидеть в этом кафе. Через десять минут прилетел парень на мотоцикле, увидел меня, подошел, Спросил по-русски — Как вас зовут? Услышав мое имя, кивнул и передал мне пакет. В конверте был телефон. Он зазвонил, и мы продолжили разговор уже по защищенной линии.

Истории с говорящей черной дырой Сергей не поверил, но спорить не стал. Ты, говорит, главное – не высовывайся пока что, не светись. Вот когда поднимется шум из-за пропавшего космонавта, я тебя вытащу, как кролика из шляпы. А пока – лежи на дне и пузыри не пускай. Если понадобятся наличные, то помогу, а счет свой не трогай, и карточками не пользуйся. Я поблагодарил его и успокоил. Объяснил, где и как устроился. Сергей заинтересовался рассказом о благодетеле с палаткой, задал пару вопросов о нем, попросил прощения за перерыв и отключился.

Не звонил он долго, я забеспокоился даже. Потом вернулся ко мне, веселый. Ты, говорит, в рубашке родился – будто я сам это не знаю?

Иван, хозяин мой гостеприимный, оказался резидентом другой российской разведывательной конторы. Пригрел он меня не просто так, а положил на меня глаз, и отослал на меня оперативку в Москву, на проверку. И дело мое, с фотокарточкой и отпечатками пальцев, уже проверялось в конкурирующей фирме. Сергею в последний момент удалось потушить пожар. По его просьбе коллеги остановили все проверки, чтобы не испортить его конторе операцию.

Теперь волноваться было не о чем, но я рад был, что переехал от Ивана в отель. Хотя ничего плохого он мне не сделал, наоборот, помог бескорыстно. А что проверял, так это у него служба такая.

Прощай, или – до свидания!

Дай бог, встретимся, когда звезды правильно лягут.

Твой друг Борис.

P.S. Вот, выговорился, и полегчало. Как царю Мидасу. Не буду я это письмо отправлять, братан. Лучше уж так, устно, при встрече.

 

______________________________________________________________________

Интермеццо 3.

 

Утро выдалось на редкость ласковое, совсем без ветра, с тихим и гладким, без единой складочки, морем. А Женя, как проклятый, все таскал ведрами воду из трюма. Новенькая, с иголочки, яхта ни с того, ни с сего дала течь. Без малейшей причины, в открытом море.

Самое подлое, что яхта была не его, а чужая. Хозяин, молодой миллионер, выгодно продавший свой бизнес, купил ее задешево на интернет-распродаже, на Кипре. И попросил Женю слетать и привести ее в Израиль. Не бесплатно, за щедрое вознаграждение. А Жене как раз нужны были деньги, а, главное, манила сама возможность выйти еще раз в море под парусом.

В молодости он занимался парусным спортом, в Питерской корабелке это поощрялось. Потом женитьба, переезд в другую страну, смена специальности – в общем, стал полностью сухопутным человеком. Но море манило, и предложение соседа Евгений воспринял, как большую удачу.

Сейчас эта удача обернулась ломотой в спине и тихим ужасом в душе. Да, можно подать сигнал СОС и пересесть в спасательную шлюпку, бросив тонущее судно. Но как он тогда посмотрит в глаза товарищу и соседу?  Стыд и позор. Не заплатит, конечно, ни шиша, а, может, и в суд подаст. Хотя покупка и застрахована, но иди знай, какую отговорку найдут страховые компании. Тем более, что причины протечки Женя не знал.

Доработавшись до полного изнеможения, он сидел, привалившись спиной к стенке рубки на теплых лакированных досках палубы, и тупо размышлял, обращаясь к яхте:

—  За каким чертом тебе понадобилось тонуть? Ты же новая! Откуда вообще взялась эта чертова дырка?

И почти не удивился, услышав в голове вкрадчивый женский голос:

—  Мне очень жаль, что ты из-за меня так тяжело поработал. Но зато я теперь хорошо на тебя настроилась, и мы можем общаться свободно.

— Кто ты? Женя вскочил, оглядываясь. Но вокруг не было ни души.

—  Это ты устроила течь? Может быть, и устранить ее можешь?

— Я – гостья Земли. Да, это через меня затекает вода в твое судно. Нет, я не могу ее устранить. Но взамен у меня есть для тебя одно предложение.

Скажи, дорогой землянин, могу ли я предложить тебе небольшую компенсацию за причиненное неудобство? Как насчет оказаться на борту космического корабля? Причем, в полном одиночестве. Такая легкая космическая прогулка. А через неделю тебя спустят с орбиты прямо на Землю. Соглашайся, землянин, это одноразовое предложение…

 

 

Глава третья. Еще один, ушедший без следа…

 

         После недели допросов Борис загрустил.

Нет ,его не пытали. Просто бригады следователей сменялись каждые восемь часов, а он оставался на месте, аккуратно прибинтованный к медицинскому креслу, под ярким светом операционного светильника. Электроды детектора лжи с него не снимали.

Поначалу, пока оставались силы, Борис хотел оговорить себя, придумать что-нибудь, да что угодно, лишь бы прекратить эту непрерывную муку, сводящую его с ума. Но под пентоталом натрия не забалуешь, и он покорно отвечал в сотый, тысячный раз на те же вопросы.

— Почему вы выдавали себя за космонавта Бориса Петрова?

— Каковы ваши настоящие имя и фамилия?

— Какова цель вашего пребывания в Израиле?

— Что вам известно о судьбе космонавта Бориса Петрова?

И так далее, по кругу, до бесконечности.

 

         Взяли его на работе, в подсобке. Был как раз перерыв, и Борис расположился удобно в кресле, смакуя кофе с круассаном. В отеле прилично кормили. Одет он был по погоде — шорты-бермуды, футболка с Путиным и открытые сандалии на босу ногу. Декабрь в Эйлате ощущался, как лето в Прибалтике. Рядом разговаривали, переодеваясь, артисты, выступающие в ежедневном развлекательном шоу.

Вошедшие в комнату мужчины не представились, но и так было понятно, откуда они. Все в одинаковых пиджаках, несмотря на жару, и с железобетонными физиономиями.  Не дали даже забрать с диджейского пульта жесткий диск с коллекцией музыки. Стандартное:  

—  Пройдемте, нам нужно с вами поговорить.

Укололи сразу же какой-то дрянью, и из гостиницы Бориса вынесли на носилках.

  — Дайте пройти, не видите – человеку плохо!

Его погрузили в карету скорой помощи и повезли. Ехали долго, много часов. Иногда, на остановках, Борис слышал арабскую речь. Наконец, приехали на российский военный аэродром. Борису даже не дали встать, опорожнить мочевой пузырь — подсунули утку. Еще один укол, потом долгий, в несколько часов, перелет, и вот он уже в Москве. Из открывшегося люка на него дохнуло морозом. Дух Родины.

Прямо к трапу подогнали бронемашину. Усадили, приковали. По мелькающим улицам в окошке замерзающий Борис понял, что везут в Лефортово. И точно – пройдя все обязательные процедуры приемки, он оказался в теплой камере, одиночной, с кроватью вместо нар, душем и телевизором. Тюремная роба оказалась чистой и удобной.

Но отдохнуть ему не дали. Почти сразу отвели в комнату для допросов. С тех пор в камеру возвращали не больше, чем на час, справить нужду и принять душ. На третий день он хотел перестать есть, но это обнаружили и пресекли, электрошокером. Теперь при каждом приеме пищи в открытых дверях дежурил амбал с разрядником. Если, по его мнению, Борис ел недостаточно быстро, он заходил и тыкал дубинкой-тизером в Бориса. Разряд был минимальный, но приходил в себя Борис все равно на полу. Спокойнее было съедать приносимое, чем терпеть эти издевательства.

         Борис понимал, что ему уготована почетная судьба резидента иностранной разведки. Характер задаваемых вопросов не оставлял места сомнениям. Непонятно было только, куда его припишут, в  ЦРУ, Ми-6 или Моссад. Но вскоре этот вопрос перестал его волновать, как и все прочие вопросы. Осталась только тупая усталость от нескончаемого абсурда, как от непрерывного ускорения в два Же.

         Внезапно допросы прекратились. И прием пищи никто больше не контролировал. Борис вздохнул облегченно. Отсыпался за все недоспанное, вставая только в туалет и попить водички. Когда же понял, что больше в него не влезет ни минуты сна, начал приводить себя в порядок. Отжимания, пресс, растяжки, словом, все, возможное в камере. По часу в день медитировал, выгоняя из сознания муть страха и наркотиков.

Но привычный аутотренинг давал сбои. Теперь перед внутренним взором Бориса маячила все время помеха, мешающая расслабиться. Выглядела она. как мошка в углу поля зрения, и вела себя, как живая, то есть от рассматривания ее уклонялась. Но присутствовала постоянно, будто испытывая его терпение. В конце концов Борис привык к ней и почти перестал замечать. Через неделю он почувствовал себя хорошо, и еще целую неделю его не трогали. Борис даже начал беспокоиться, не забыли ли о нем.

Нет, не забыли.  После двух недель отдыха вновь повели на допрос, теперь уже в другое крыло. В кабинете, большом, с окном и диваном, его ожидал обычный стул вместо пыточного кресла. Майор-следователь —  сама вежливость, предложил сигареты, кофе, печенье, не задавал идиотских вопросов. Выпили кофе в молчании.

Как будто внезапно вспомнив, майор передал привет от Сергея. Борис невольно улыбнулся, поблагодарил. Тучи над головой ощутимо редели. Закончив с угощением, майор посерьезнел. Пересел на диван, пригласил Бориса сесть рядом. Сказал, будто рассуждая вслух, не глядя на Бориса, не высматривая его реакцию:

—  Мы оказались в дурацком положении. На вашем космическом корабле вместо вас оказался совершенно посторонний человек. А по данным телеметрии, кроме нашего десантного бота, ни одно судно не приближалось к вашему челноку.

У Бориса защипало в носу от неожиданных слез облегчения — раз говорит, вашего корабля, значит, верит, что Борис не шпион и не обманщик. Следователь продолжил рассуждать:

—  Пока у нас нет ничего лучшего, мы принимаем ваши объяснения, как гипотезу. Но нам нужны неопровержимые доказательства. В идеале — прямой контакт с этой так называемой Дырой. И тут мы надеемся на вашу помощь.

Борис подобрался. С ним разговаривали, как с равным, ему не угрожали, наоборот —  просили о помощи.

—  Я, конечно, согласен помочь, всем, чем могу. Но этот, второй, что он говорит? Он ведь оказался на корабле после меня, значит, он последний, контактировавший с Дырой.

Майор поморщился. Ему неприятно было это говорить, но он не стал юлить и выкручиваться.

—  Евгений, русскоязычный израильтянин, не выдержал допросов. Наши специалисты переусердствовали, не учли хрупкости его психической организации. Сейчас он невменяем и не коммуникабелен. Кататонический ступор. Слыхали о таком?

Да, Борис слышал о таком заболевании. Человек застывает, как статуя, не реагирует ни на какие воздействия, даже самые сильные. Душа уходит куда-то далеко, и далеко не всегда возвращается.

—  Жаль. Значит, помощи от него ждать не приходится. А что он успел рассказать, ну, до того, как…

—  Немного. Он сразу впал в какой-то пафосный бред. Рассказал, как путешествовал в прошлое с помощью детского рисунка, и как там, в прошлом, спас собственную дочь. А потом закуклился, как гусеница, наглухо. Вот только бабочка из него вряд ли вылупится.

Борис улыбнулся вежливо плоской шутке. Какие погоны, такой и юмор, —  вспомнил он курсантскую присказку.

—  Товарищ майор, что мне нужно сделать?

—  Мы поедем с вами в грузовой космопорт. Там вы вступите в контакт с кораблем, и постараетесь узнать у него как можно больше,  о происходившем на борту. Вы же знаете, на Искусственный Интеллект давить бесполезно, расскажет только то, что сам захочет. Нам он выдал показания приборов, но этого мало.

Нас интересует в первую очередь нынешнее местоположение этой вашей … Дыры. Чувствовалось, как майору неловко произносить это слово. Наверное, что-то личное, —   подумал Борис. Он предложил:

—  А давайте называть ее – Объект Д?

—  Прекрасно! —  с готовностью согласился майор, и предложил:

—  Раз уж вы согласны, давайте поедем прямо сейчас. Только переоденьтесь в вашу обычную форму. В нынешнем виде корабль вас, пожалуй, не признает!

Посмеявшись майорской шутке, Борис сбросил тюремную робу и с наслаждением облачился в родной комбинезон. Все было на месте —  шевроны, знаки отличия, даже орденские планки. Из шкафа на корабле, наверно, забрали.

В космопорт ехали в навороченном джипе, вчетвером —  Борис, майор и два охранника. Заехали прямо на взлетное поле, куда и пешком-то непросто попасть. Когда подъезжали к кораблю, майор кивнул на охрану и попросил:

—  Только без глупостей, капитан. Вам еще предстоит вернуть наше доверие.

—  Сдалось мне ваше доверие, —  подумал беззлобно Борис. Только лапы с горла уберите, и того уже довольно. Но вслух ответил:

—   Вас понял, майор.

По трапу он поднимался, как всегда, быстро, принимая на ходу доклад корабля:

—  После вашего исчезновения первого декабря в 3.30 по Москве утечка воздуха прекратилась. Через восемь часов на борту появился пассажир по имени Евгений. Получал обслуживание по классу Космический круиз, претензий не высказывал. Снят с борта на околоземной орбите челноком службы безопасности. Посадка произведена мной в штатном режиме. В настоящее время проводятся заправка и регламентные работы. Готовность к старту ориентировочно через десять часов.

—  Молодец, —  одобрил доклад Борис. Что-нибудь еще интересное было?

—  Специалисты были, жучки ставили. Аудио и видео. Согласно вашей прошлогодней инструкции обезвредил все, но оставил по одной рабочей единице в каждом помещении. На них передаю записанную картинку.

— Гласность – наше все. Убери все оставшиеся жучки, сейчас же. Жги!

  Они с майором уже стояли в шлюзе. Треснул разряд, поплыл дымок над тем местом в стене, где находилась камера.  Майор вздохнул, но ничего н сказал.

Первое ,что увидел Борис, зайдя в кают-компанию, была стена, сплошь залепленная анти метеоритными пластырями. Остро вспомнилось, как он метался, как угорелый, пытаясь справиться с гигантской силой, маскирующейся под дыру в обшивке. Спросил мысленно, не надеясь на ответ:

— Эй, Дыра! Ты еще здесь?

— Вопрос некорректный по сути и невежливый по форме. Ладно, можешь называть меня Объект Д!

Борис облегченно вздохнул.

— Ой, ты не представляешь, как я рад тебя слышать!  Но что же, получается, ты все это время за мной следила?

— Очень даже представляю. Нет, не следила. Я на тебя настроена, понимаешь? Все, что происходит в твоем сознании, немедленно отражается и в моем. Хочу я этого или нет, но наши сознания постоянно связаны.

— А почему же я тебя не чувствовал?

— Чувствовал, и видел даже. Помнишь, разумная пылинка, мошка, в твоих медитациях?

— Помню, конечно. А, так это была ты! Такая маленькая?

— Размеры относительны и зависят от восприятия. Ты мне тоже кажешься разумной пылинкой. Собственно ,через тебя я и проникла в этот мир. В моем мире я просто отдыхала. Отдыхала и питалась, все вместе. Получала удовольствие от жизни.

— Отдых на пляже, с бокалом в руке, — предположил Борис.

— Да-да, очень похоже, — обрадовалась Объект Д. И вот, значит, я сижу на пляжу…

— Не надо! — взмолился Борис. Он терпеть не мог поэзии такого уровня.

— Ладно, не буду. Я думала, так тебе будет понятней. В здоровом питании очень важно соблюдать разнообразие, чтобы пища не приедалась. Поэтому приходится иногда забираться глубоко в другие миры. И вот, в процессе отдыха и питания я почувствовала искру разума, очень далеко, на пределе чувствительности. Это был ты. У меня заняло много времени настроиться на тебя, ведь мы очень разные. Но, один раз соединившись с тобой сознанием ,я уже никогда тебя не забуду.

—  Ты меня на рассвете разбудишь,

проводить неодетая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь…

—  Да, ты прав, я тебя никогда не увижу. Ты очень далеко от моего мира, и я могу видеть твой мир только твоими глазами. Наблюдая, я научилась понимать и применять его законы. Наконец, с помощью шутки с дыркой, я сумела настроиться на тебя окончательно, наладить полный телепатический контакт.

— Так, значит, это была отладка? — спросил, закипая, Борис.

Майор испуганно посмотрел на него, и Борис понял, что в запале выкрикнул последнюю фразу вслух. В кают-компанию уже входили охранники. Борис спросил Дыру:

— Можем мы где-нибудь поговорить спокойно, без помех? И, желательно, без этих ребят?

— Конечно. Твоя кают-компания тебя устроит?

При этих ее словах майор и охранники исчезли. Борис заволновался.

— Где они? Ты что, уничтожила их?

— Нет, конечно. Для меня всякая разумная жизнь священна. Они остались там, где были. С ними не случилось ничего плохого.

— А где же тогда я нахожусь?

— Ты что, сам не видишь? В своей кают-компании, на своем корабле, только вчера.  Я, знаешь ли, не обязана соблюдать все законы твоего мира. Могу, но не должна.

— Но ведь сейчас корабль на Земле, а вчера он был еще на орбите?

— А какая, собственно, разница?

Да, действительно. Борис подошел к иллюминатору, посмотрел на красавицу Землю. С низкой орбиты она потрясающе выглядела. С недоумением посмотрел на свои ноги, уверенно стоявшие на полу. Сколько раз он в такое время подплывал к иллюминатору в невесомости, чтобы полюбоваться Землей! Хотел спросить, но передумал. Что хочет, то и творит, подумал он восхищенно. Умница и красавица…

Дыра рассмеялась.

— Ты прав, землянин. Я действительно женского пола, умна, молода и красива. Только чтобы меня увидеть, тебе пришлось бы перейти в наш мир и обзавестись подобным моему телом, с такими же органами чувств, о которых ты сейчас понятия не имеешь.

  Так же и мне, чтобы понять тебя и увидеть так, как ты сам себя видишь, пришлось бы обзавестись материальным телом, и тогда уже подчиняться всем вашим дурацким законам.     

Дырка фыркнула:

— Закон пространства! Закон времени! Закон сохранения материи! Закон непрерывности континуума!  С ума можно сойти – все это помнить и соблюдать!

— Так ты, получается, можешь все! Не оглядываясь на наши законы, то есть творя чудеса направо и налево…

— Нет, не все. У меня есть свои ограничения, которые трудно тебе объяснить. Про одно ты уже от меня слышал. Я никогда не лишу жизни разумное существо. Также я постараюсь не увеличить его страдания без необходимости. И я никогда не посягну на его свободную волю.

Во всем остальном, что не противоречит моим принципам – да, я всемогуща, по твоим меркам. Можешь считать меня обладающей разумом космической силой, потому что мои крылья состоят из звезд.

Борис восхищенно захлопал в ладоши. Потом, вспомнив, попросил:

— О, всемогущая! Верни сюда, пожалуйста, того парня, которого ты сюда уже переносила. Он сейчас, кажется, не в том месте и не в том состоянии, в каком стоит находиться.

На полу появился матрас. На матрасе лежал в позе младенца в утробе парень в тюремной робе. Глаза его были закрыты.

Дыра сказала с удивлением:

— Он путешествует по мирам. Очень далеко. Вот-вот доберется и до моего, если я не вмешаюсь.

— А чем же тебе угрожает несчастный спящий землянин?

— Ты не поймешь. Пока что не поймешь. Существует закон равновесия. Нельзя приносить в мир истины, до которых мир еще не дорос. Такое преждевременное знание может разрушить ваш мир.

— Так-так, понимаю. А убить эту разумную пылинку тебе предрассудки не позволяют. Ну, ладно, тогда я попробую. Попробую и тебе, и ему помочь.

Борис опустился на колени, приблизил губы к самому уху человека и сказал тихим шепотом:

— Женя, проснись! Женя, тебя дочка ждет!

Эффект был мгновенный. Парень открыл глаза, улыбнулся, сел на матрасе.

— Действительно, как я мог забыть? Конечно, они меня ждут, и жена, и дочка! Постойте, а вы – кто? И почему я опять на корабле?

— Не волнуйтесь, Женя, это я вас сюда еще раз вернула. Там, куда вы попали по моей вине, вам не место. Если хотите, я немедленно верну вас в любое удобное вам место и время. На яхту, например, хотите? За минуту до течи?

— А вы опять меня не утопите? — очень серьезно спросил парень.

— Нет, что вы! Я даже компенсацию вам предоставлю, за перенесенные страдания. Все, что хотите, в разумных пределах. Выиграете в лотерею, или редкую рыбу поймаете, или амфору старинную из моря вытащите…

— Или медную лампу, с Абдурахманом ибн-Хаттабом, подхватил Борис.

Все засмеялись. Наконец, Дыра сказала:

— Ладно, придумаем для вас что-нибудь правдоподобное. Ждите, Евгений, приятных сюрпризов!

И парень исчез. Остался только тощий казенный матрас, с номером, выведенным в уголке химическим карандашом.

— А какую же компенсацию предложить мне тебе, землянин? Я действительно очень тебе благодарна за знакомство с твоим миром. И ощущаю вину за перенесенные тобой страдания…

— Ай, брось! — перебил ее Борис. Сейчас предложишь все блага земные, так?

— Ну, можно и так сказать, — немного растерянно подтвердила Дыра.

— Тогда вот мое единственное желание. На Земле никто меня не ждет. Возьми меня с собой, к себе, в свой мир!

Наступило долгое молчание, видимо, его предложение обдумывалось со всех сторон. Наконец, Дыра сказала:

— Я смогу такое исполнить. Это долго и трудно, но возможно. В процессе перемещения придется менять твое тело, заменяя его элементы, постепенно приближая его к моему. Ты станешь, в конечном счете, одним из нас. Но ты ведь понимаешь, что это – билет в один конец?

— Это – счастливый билет. Поехали!

 

 

ТРИП

Ангел говорит мне – Подвинься, и долго умащивается с краю. Мы оба хитрим. Я знаю, ему не нужно места, и он знает, что я это знаю. Но ритуал соблюдаем, к взаимному удовольствию.
Он лежит у меня за спиной теплым облаком, и поэтому я лежу неподвижно, радуясь его присутствию. Мы говорим мысленно.
—          Куда мы пойдем в этот раз?
—          Я покажу тебе высший мир! – заявляет он торжественно.
—          Не хочу высший! – капризничаю я. Опять ничего не запомню!
Это правда. Каждый раз, как мы заходим далеко и высоко, выше радуги – в груди остается только тепло, а в голове – краски, запахи и звуки. Еще радость, конечно, но она тает, как заря, неостановимо.
—          Как хочешь. Он подозрительно легко соглашается. Мы увидим такой мир, который ты не забудешь.
—          Мне слышится усмешка или угроза в твоем обещании. А, впрочем, что мне терять? Полетели!

И мы летим. Наискосок, не вверх, и не вниз, а вбок. Кажется, так мы дойдем до края света. Но вот теплый зеленый мирок у желтенькой звездочки, на самом краю вселенной. Я не успеваю спросить, кем тут буду, как осматриваюсь уже изнутри, из чьего-то тела. Ангел не виден, но я знаю, что он где-то здесь – не бросит же он родную душу. Привыкаю, ловлю ощущения и мысли хозяина тела.
Я на работе. Моя должность – Читатель. Я должен читать последние мысли ушедших без завещания, без изъявления своей воли. Это стандартная процедура, когда есть наследники и споры о наследстве.
У меня есть аппарат. Он старый и громоздкий, но работу свою выполняет – фиксирует мысли, с разбивкой по времени и посекундным заверением. У нас с этим строго, потому что подделать мысли легко, а разоблачить подделку – трудно. На такое способны высшие духи, но что им делать здесь, среди нас, обыкновенных, средних? Вот и процветают мошенники, подделывающие завещания. Поэтому у меня всегда хватает работы.
Передо мной клиент. Милая девушка с большими глазами, полными слез. Она поминутно промакивает их платочком, но слезы все равно возвращаются. Она смотрит не на меня, а на фотокарточку мамы, и рассказывает свою историю.
Они жили вдвоем, на мамину пенсию. Работать она не могла, потому что маме требовался постоянный уход и внимание. Сиделок нанять не было возможности, а работать не позволяла забота о маме. Мать поначалу просила отдать ее в хостел, но потом замолчала. Она не была уже в ясном сознании, и могла причинить вред себе и другим, не осознавая последствий. Так продолжалось несколько лет. Девушка привыкла, втянулась, научилась вести хозяйство на одну пенсию, иногда продавала что-то из антикварных вещей, чтобы свести концы с концами. Когда-то она закончила университет, была искусствоведом, а мама – большим начальником на производстве. С тех пор оставались в доме дорогие красивые вещи. Правда, с годами их становилось все меньше.
Иногда мама вспоминала какую-то особенно дорогую ей тумбочку или вазу, и приходилось придумывать, что они подарили ее родственнице или подруге, на юбилей или день рождения. Мама вспоминала подругу и успокаивалась, и забывала тревогу через минуту. А дочка сидела и вспоминала – всех, отошедших от них, исчезнувших в холодной большой жизни, обтекающей их, как река, оставивших их в маленькой заводи старого дома.
Ее знали везде, жалели, сочувствовали, и отпускали без очереди. Понимали, что ей – торопиться домой, к маме. Это временное существование растянулось на годы, и она принимала его, не ропща, как данность. Наверное, она верила в бога, воздающего за добро.
Все закончилось вдруг, внезапно. Мама захрипела, упала с кровати, лицо ее исказилось. Скорая приехала быстро, но долго провозились на лестнице. Носилки никак не проходили. Санитар в конце концов взял маму на руки и снес, как ребенка.
Во дворе никого не было. Будний день, к тому же – дождь, ветер. Только какой-то котенок отчаянно мявкал из детского домика возле песочницы. Мама растерянно смотрела вокруг, пока санитар ее нес через лужи к машине. Она будто не узнавала свой двор, в котором прошла вся ее жизнь. Дочка бежала следом, не разбирая дороги, с большой сумкой. Ей показалось таким важным взять с собой все любимые мамины вещи, чтобы той было уютней в больнице. Тапочки, плед, белье, ночнушка, вышитая подушка… Но все это было излишним, как оказалось. До больницы мама не доехала.
Когда началась агония, медбрат, согласно инструкции, подключил аппарат последней воли. Но старушка передала только – Ему, все ему!!!, и угасла. Завещание, ясно выраженное, хотя и темное по сути, было заверено и приложено к справке о смерти. Дочка похоронила мать, и осталась ни с чем. Даже деньги снять с их совместного счета она теперь не могла, да и дом был оформлен на мать – она не подумала на себя его переоформить. Жила она теперь там на птичьих правах, кормилась соседскими милостями и продуктами, и я остался ее последней надеждой.
Мои услуги стоят дорого, но в таких случаях государство берет на себя оплату. Не из человеколюбия, а избавляя себя при этом от длительных судебных разбирательств.
Я настраивал аппарат, не торопясь. Мне предстояло неприятное дело. И то, что такое случалось часто, не ослабляло моей неприязни к самому себе. По сути, мне предстояло за деньги этой девушки убить ее последнюю надежду. Но выбора у меня не было.
—          Наденьте эти электроды, вот так. Пожалуйста, постарайтесь соблюдать тишину, в том числе и ментальную. Вы не сможете повлиять на волю вашей матери, но, если будете мне мешать, я вас отключу, и вы не сможете нас слышать. Вам все понятно?
Она кивает, и слезы переливаются ручейками на щеки. Она промокает глаза в очередной раз. Платок совсем мокрый, думаю я и протягиваю ей рулон бумажного полотенца. Она благодарно кивает и долго сморкается.
Электроды закреплены, аппарат включен. Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться, и иду к той женщине на фотокарточке. Она еще недалеко от нас, и контакт удается создать легко. Я вижу ее посреди голого поля, одну, под серым небом. Знакомый пейзаж. За праведниками и грешниками приходят сразу, а вот такие, не горячие и не холодные, ждут своего подолгу. Я обращаюсь к ней мягко и уважительно. Она смотрит на меня с надеждой, но я объясняю ей, что не уполномочен ни на что, кроме ее завещания. Она кивает понимающе и теряет ко мне интерес. Я пытаюсь достучаться до нее, но она меня будто не видит. Все ее мысли о чем-то другом, более важном, чем какой-то судейский пристав с покинутого ей мира. Я пускаю в ход последнее, самое сильное оружие.
—          Подумайте о своей дочери! Она же осталась без дома, и без средств к существованию. Если вы не объясните нам свою последнюю волю, все перейдет государству, а ваша дочь останется нищей. А она ведь всю жизнь на вас положила!
—          А кто вы такой, чтобы меня упрекать в чем-нибудь? Она поворачивается и смотрит на меня тяжелым взглядом. Я невольно отвожу глаза – у женщины очень сильная воля, оказывается. Нее зря же была большим начальником.
—          Вас, молодой человек, я не знаю, и знать не хочу. А дочке моей передайте…
—          Она слышит вас сейчас, вы можете обращаться к ней напрямую – вклиниваюсь я в монолог.
—          Очень хорошо. Мне не удалось сказать тебе многое, точней – ты не хотела меня слушать. Сколько раз я говорила тебе –оставь меня, сдай в хостел, иди работать, иди жить! Так нет же, тебе нужно было приносить себя ежедневно в жертву, на алтарь дочерней любви.  Мои слова ты воспринимала, как бред выжившей из ума старухи. А я, между прочим, тысячными коллективами управляла, и мои решения всегда оказывались наиболее эффективными, рациональными, правильными – стратегически. Это все признавали, не зря же и пенсия, и дом, и богатство, тобой разбазаренное! Думаешь, я не понимала, что ты продаешь потихоньку все, что я когда-то любила, искала, покупала, берегла? Но это – ладно, мелочи, а как мне благодарить тебя за лишние десятилетия жизни? Прозябание в дряхлом теле, боли, болячки, болезни… В хостеле я бы угасла за год, а ты подарила мне годы мучений. Надеялась, наверное, на мою вечную благодарность. Но ошиблась. Все свои сбережения – она поворачивается ко мне и смотрит грозно, как царица, — я оставляю приюту для бездомных животных. В первую очередь – тому котенку, что мяучил во дворе. Я его голос всю последнюю неделю слышала. Вот он точно ни в чем передо мной не виноват, а только в том, что жить хочет. Так вот, я завещаю – животное поймать и отдать в приют. И в этот же приют – все, мне принадлежавшее. А тебе, дорогая дочка (я вздрагиваю от эмоционального посыла), я ничего не оставлю! Все ему, только ему!
Она еще долго продолжает свою речь, перечисляя сбережения, счета в банках, доли в компаниях – да она миллионерша! – а я уже не слушаю, вглядываюсь в ее жесткое волевое лицо. Кого-то она мне напоминает, эти высокие скулы, этот безжалостный равнодушный взгляд… Да это же Баст! Богиня-кошка древнего Египта. Хотя, судя по ее ярости, скорей – Сехмет, львиноголовая разрушительница миров. Каким ветром ее занесло сюда, на край света? Это уже мои мысли, а Читатель пока терпеливо кивает, стремясь не мешать выговориться покойнице. Но та уже иссякает, как костер без топлива. Оборвав речь на полуслове, она поворачивается и уходит в распахнувшиеся перед ней двери. Молодец, вспомнила настоящую свою природу, одобрительно думаю я. Читатель открывает глаза, отключает аппарат записи и помогает девушке освободиться от электродов. Она смотрит на него в ужасе. Вокруг нее только что обрушился целый мир, единственный знакомый ей мир. Читатель протягивает ей заверенную копию завещания. Она с трудом встает, как встают старые люди, и стоит, не уходя. Обращается к Читателю:
—          Что же мне делать теперь? Как теперь жить, со всем этим? – она протягивает на ладони кассету с записью, и пальцы ее дрожат. Читатель молчит, и я беру разговор в свои руки.
—          Советую вам найти как можно быстрей того самого котенка, и явиться вместе с ним в приют – по вашему выбору, в какой. Думаю, они будут счастливы услышать от вас известие о возможности получить такой баснословный подарок. Кстати, можете предложить им свои услуги, как штатный работник. Скорей всего, учитывая все обстоятельства, они захотят принять вас на постоянную работу, и даже сохранить за вами вашу квартиру. Вы ведь вольны пойти и в любой другой приют – подарок привязан только к котенку…
Она смотрит на меня круглыми от удивления глазами. Наконец, до нее доходит юмор ситуации, и она робко улыбается.
—          Скажите, а разве не судебные приставы должны всем этим заниматься?
—          Чем? Ловлей котят? Да зачем им эта головная боль? Вы просто поможете им, избавив от необходимости что-то делать. Им останется только оформить передачу наследства, получив свои проценты за оформление. Да, и предупреждаю вас – я плохо себя чувствую, и собираюсь взять отгул на завтра, а там и конец недели… Но в понедельник, со свежими силами, передам, как полагается, все документы в министерство юстиции. Так что у вас на все про все есть три дня. Ну как, успеете, или вам моя помощь нужна?
Она смотрит на меня, и улыбка вновь освещает ее лицо.
—          Да, я буду очень благодарна вам, если вы захотите мне помочь. Я никогда еще не ловила кошек, и, боюсь, без вашей помощи мне не справиться.
Когда она улыбается, то становится очень хорошенькой. Читатель внутренне обмирает от моей смелости, но машинально закрывает лабораторию, берет большой зонт, предлагает девушке руку, и они выходят под дождь. Я зову ангела, и он появляется ниоткуда, улыбаясь. Мы возвращаемся фантастически быстро, и от мелькания миров у меня рябит в глазах. Я закрываю слипающиеся глаза, и слышу сзади нежный голос:
—          Спокойной ночи, спаситель котят и сирот!